– Просто любопытство. Никогда не знаешь, сколько времени это займет. – Это была очевидная ложь, но Брунетти надеялся, что Мария так долго пробыла в монахинях, что ее проглотит. – Вы поддерживаете связь с кем-нибудь из casa di cura или вашего ордена?

– Нет, ни с кем.

– Они знают, куда вы делись?

– Не думаю, – помотала она головой. – Им неоткуда было узнать.

– Те люди с Лидо не могли им сообщить?

– Нет, я просила их никому обо мне не говорить и думаю, не скажут. – Вспомнив, что он уже выказал какую-то обеспокоенность, поинтересовалась: – А почему вы спрашиваете?

Что ж, почему бы не открыть ей хотя бы что-то.

– Если есть хоть доля правды в вашем… – начал Брунетти, но тут же понял, что не знает, как это назвать: обвинение не обвинение, скорее комментарий к некоему совпадению. Он переиначил фразу: – Исходя из того, что вы мне рассказали, вам, скорее всего, лучше не сталкиваться с руководством casa di cura. – И тут комиссар сообразил, что понятия не имеет, кто там всем заправляет. – Когда вы слушали этих старых женщин, у вас не сложилось впечатления, кому – я имею в виду кому лично – они хотели оставить свои деньги?

– Я думала об этом, – девушка понизила голос, – и не хотела бы говорить.

– Ну будет вам, Мария, мне кажется, вам нельзя уже выбирать, о чем вы хотите говорить и о чем нет.

Она кивнула, но как тот, кого вынуждают признать справедливость слов, которые от этого не становятся приятнее.

– Они могли бы оставить деньги всему casa di cura или директору. Или ордену.

– А директор кто?

– Доктор Мессини, Фабио Мессини.

– Еще кому?

Подумав с полминуты, она ответила:

– Может быть, падре Пио. Он так добр к пациентам, многие его очень любят. Но не думаю, чтобы он принял хоть что-нибудь.

– А мать-настоятельница?

– Нет. Орден запрещает нам чем-либо владеть. Точнее, женщинам.